Князь Дмитрий Пожарский. Часть II (эфир от 16.11.2011)

Князь Дмитрий Пожарский.Часть II

В гостях: Юрий Эскин, заместитель директора Российского Государственного архива древних актов, историк-архивист.

16/11/2011 22:05

БЫКОВ: Вечер добрый. На радио "Финам FM" программа "Вот такая история. Люди войны". Это программа для тех, кто неравнодушен к истории нашего отечества. В студии автор и ведущий программы Михаил Быков, а в гостях у нас сегодня Юрий Моисеевич Эскин, заместитель директора Российского государственного архива древних актов, историк-архивист, ну, собственно, в гостях, как и неделю назад. Так уж получилось, дорогие друзья, что мы в течение одной программы не справились с темой "Дмитрий Пожарский". Настолько монументальна эта фигура в нашей истории, настолько интересный и, по большому счету, неизвестный персонаж нашей истории, что вот я решил нарушить традиционное правило укладываться в одну программу, и Дмитрию Пожарскому мы посвящаем целых две.

Наверное, стоит напомнить, почему мы это делаем именно сейчас, именно в ноябре. Потому что 7 ноября 1612 года Дмитрий Михайлович Пожарский, во главе народного ополчения окончательно освободил Москву от польских захватчиков, завершилась военная часть Смуты того времени, политическая, к сожалению, еще не завершилась – еще продолжались всякие безобразия.

Ну а вторая причина – это то, что сам Дмитрий Михайлович Пожарский, по одним данным, родился 1 ноября, ну а по другим данным – 1 ноября он был крещен, что в средневековой Руси, Москве, в общем, отмечалось куда… являлось куда более значимым актом, день крещения, чем день рождения. И праздновали именно день ангела, а не день рождения. Такова была наша православная традиция.

Итак, мы остановились на 1611 годе, на том историческом моменте, когда Дмитрий Пожарский во главе маленького отряда, как я понимаю, состоящего из его ближних воинов, из его слуг, на Сретенке, в крохотной деревянной крепостце, недалеко, кстати говоря, от собственного поместья в Москве, на Лубянке…

ЭСКИН: Собственной усадьбы.

БЫКОВ: Да. Дал бой, в результате которого он был ранен, причем получил две раны, если…

ЭСКИН: Да, тяжело был ранен.

БЫКОВ: …Не ошибаюсь, в ногу и в голову. В голову – шестопером, было такое оружие страшное, да?

ЭСКИН: Ну, точно не известно, но раны были, действительно, тяжкие. Может быть, и обожжен был, потому что там начались страшные пожары. И был отвезен в Троице-Сергиев монастырь, где, как вы понимаете, монахи в течение многолетних боевых действий во время страшной осады Троице-Сергиева монастыря войсками Тушинского вора, лисовчиками и так далее, конечно, получили большие медицинские, скажем так, познания и опыт. Уже не говоря о том, что тогдашний русский монах, как правило, был отставным воином. По большей части ведь монастыри были чем-то вроде, так сказать… местами пенсионного, скажем так, пребывания…

БЫКОВ: Дома ветеранов.

ЭСКИН: Да, да-да, пребывания русских служилых людей, дворян и боевых холопов, которые уходили в монастырь в пожилом возрасте. Они все были ранее воины и, конечно, всегда могли дать отпор в случае, если на монастырь нападали.

БЫКОВ: Системная военная медицина у нас началась, как известно, с Пирогова, во время Крымской или Восточной войны, но на самом деле, навыки-то, конечно, имели куда ранее по этой части люди.

ЭСКИН: Ну, конечно. Аптекарский приказ XVII века – там уже была военная медицина.

БЫКОВ: Итак, раненный Пожарский в Троице-Сергиевой лавре, а потом – в своем поместье Мугреево. И вот, ну, лечится человек, находится вдали от центра событий. Есть даже такая точка зрения, я ее где-то вычитал, мне она крайне не нравится с эмоциональной точки зрения, что он вроде как отсиживался, ждал каких-то предложений с какими-то политическими преференциями, что о нем вспомнят и куда-то позовут. Тем более что, в общем, кроме как о нем, вспомнить особо было и не о ком в тот момент.


Юрий ЭскинЭСКИН: Нет, ну это россказни, фантазии. Я вам точно говорю, как историк-архивист, это все полная чепуха, никаких данных про это нет. Заново выплывает имя Дмитрия Михайловича Пожарского в то время, когда он больной лежит у себя в имении, летом того же года. Значит, бои были в марте, а это лето, когда некий Григорий Никитич Орлов, дворянин, который остался на службе Сигизмунду, попросил себе у правительства Семибоярщины так называемой в поместном приказе часть вотчины Дмитрия Михайловича Пожарского, потому что "он у воров служит", Пожарский в смысле, и государю, Владиславу Сигизмундовичу, изменил. И действительно, ему правительство – это уже, так сказать, сигизмундовское – выдает ввозную грамоту, ввод во владение, на часть поместья Дмитрия Михайловича Пожарского. Причем именно в том количестве поместья, четвертей земли так называемых (долго объяснять, что это такое), которое, собственно, по рангу этого дворянина, Орлова, ему, так сказать, причиталось. На большее он не претендовал.

И Дмитрий Михайлович Пожарский получает… У него формально забирают это владение. Другое дело, что фактически, конечно, это не состоялось, по той простой причине, что, конечно, никакой Орлов не мог обладать никаким воинским отрядом, чтобы поехать в это имение и ввести себя во владение. В то время как Дмитрий Михайлович, конечно, был окружен отрядом своих боевых холопов, своих казаков, которые ему служили, и даже своих дворян. Но об этом дальше.

Надо сказать, что Прокопий Петрович Ляпунов, который возглавлял вместе с Трубецким и Заруцким первое ополчение, которое уже в это время осаждало Москву летом 1611 года, обратил внимание, видимо, на то, что этот самый Орлов хлопочет о поместье. Хотя шла война, но вы понимаете, что в то время одни к другим переходили, все об этом знали, и Пожарскому дали в это время, уже за заслуги вот в этих московских боях, грамоту на село Воронино в Костромском уезде. Там, конечно, не было написано, что это взамен, но в принципе, было написано, и она была, между прочим, с личной печатью Ляпунова. Подлинника не сохранилось, но сохранилась ее копия, и там написано, что там личная печать Ляпунова.

Это что означает? Это означает то, что о нем знали, его помнили и его считали своим соратником руководители первого ополчения. Он же действительно просто был болен, просто не мог к ним присоединиться. И только осенью этого года он опять появляется в исторических источниках. Это уже связано с Козьмой Мининым.

БЫКОВ: Но вот молва, что называется, гласит о том, что к нему в поместье прибыли люди из Новгорода, из Нижнего Новгорода…

ЭСКИН: Да, это правильно, так и было.

БЫКОВ: …С тем, чтобы сделать ему некое предложение с некой военно-политической идеей. Кто были эти люди? Ведь это был не только, в тот момент, и не столько Минин, как я понимаю?

ЭСКИН: Там была такая ситуация: дело в том, что Нижний Новгород оставался непокоренной территорией России. Этот могучий и богатый город (кто был в Нижнем Новгороде, тот помнит замечательный его Кремль на высоких горах, практически неприступный, конечно же) несколько раз отбивал нападения всех абсолютно захватчиков, которые пытались до него достигнуть.

Если другие города России (ну, ввиду чрезвычайных обстоятельств), то целовали крест, присягали Василию Шуйскому, то, значит, одному самозванцу, то другому, то еще кому-нибудь, то, уже потом, Владиславу Сигизмундовичу, то опять Тушинскому вору и так далее, то нижегородцы твердо держались абсолютно одной позиции: у нас есть один законный царь Василий. Не будем сейчас говорить о его моральных качествах, но он, все-таки…

БЫКОВ: Шуйский?

ЭСКИН: Да, Шуйский. Он все-таки помазанник божий, и никакого другого царя нам не надо. И надо сказать, что их пытались принудить к целованию креста, и значит, Лжедмитрию II, царю Дмитрию Ивановичу, якобы спасенному, и Владиславу, но это сделать не удалось.

Тут еще такая ситуация.

Там, в Нижнем Новгороде, был своеобразный такой классовый мир. Например, в Костроме или Ярославле очень враждовали между собой дворянство и купечество, служилые люди мелкие и крупные, так сказать, близкие к боярству. А в Нижнем была другая ситуация.

Это был регион, в котором было очень много потомков вольных новгородцев, которых еще Иван III сослал в Нижний Новгород, расселив там москвичей, и они, в общем, конечно, потеряли многое, но они помнили, в общем-то, свое боевое вольное прошлое. Там было много пришлых, в том числе, служилых иноземцев крещеных, и там не было особой знати, и там как бы вот дворянство и купечество…

БЫКОВ: Вольный город, в широком смысле, да?

ЭСКИН: Да. И дворянство и купечество там были друг другу как-то психологически и имущественно ближе. Там не было крупных бояр, таких вот, у которых были огромные владения и которые сильно отделялись от других. Там не было очень крупных купцов, как, допустим, в Ярославле, таких олигархов типа Никитниковых или типа Строгановых северных. Там как-то все они были, в общем-то говоря, друг другу ближе и они были сплочены очень, сплочены. И в какой-то момент они поняли, что надо, в общем-то говоря...

Потом, понимаете, они были связаны с торговлей. Они же стояли на Волжском пути, это торговый путь от Запада к Востоку, от Швеции до Персии. И, в общем-то говоря, они имели с этого большие доходы. И с Сибирью были связаны, соответственно, и поэтому они… Да, они несколько раз отстояли волжское побережье, вот свой берег, от крупных довольно отрядов Александра Лисовского и других.

И поэтому они поняли, что надо что-то делать, действовать. Они несколько раз ходили в походы, например, на Кострому, на Ярославль, воевали с Балаханскими…

БЫКОВ: Юрий Моисеевич, прошу прощения, уже была некая организованная военная сила в Нижнем Новгороде, да?

ЭСКИН: Да, да-да. У них была достаточно хорошо... их боевой корпус – это были, конечно, служилые люди нижегородской городовой корпорации. Они были сплочены, они были…

БЫКОВ: Хорошо вооружены, видимо, да, потому что деньги были в городе?

ЭСКИН: Да, да. Хорошо обучены и так далее. Там был такой воевода Алябьев, в общем, человек довольно знатного рода и хороший полководец, но, естественно, не общероссийского уровня. И поэтому там как-то… именно там начала выкристаллизовываться идея о том, как, в общем-то, отечество можно спасти и восстановить порядок. Причем дело было, конечно, не в том, что в Кремле, сидят именно поляки. Дело было в том, что в окружающей… во всей стране, везде полный раздрай, полная разруха, как сказал классик, "разруха в головах".

БЫКОВ: Ну, полное отсутствие управления в тот момент.

ЭСКИН: Да, да, да.

БЫКОВ: Конечно, богатый город это тревожило, да?

ЭСКИН: Да. И главное, что им было надо – это им надо было полностью установить одинаковое управление во всей стране, а потом уже заняться Москвой. Потом уже.

И вот там появляется человек, земский староста, Козьма Минин. Существуют разные версии о том, когда он появился в Нижнем, и нижегородец ли он. В 70-80-е годы ХХ века установилась точка зрения, которую поддерживают некоторые крупные современные историки, о том, что Минины из Балахны, из города, который находится недалеко от Нижнего, известный город, или Балахна, как, наверное, правильнее говорить. Потому что там действительно, в Балахне, вплоть до XIX века и в те времена, было несколько состоятельных семей с фамилией Минин.

Но некоторые современные исследователи объективно говорят, что скорее все-таки он был коренной нижегородец, потому что, во-первых, в родословной известного купеческого рода Мининых, к которым причисляют Козьму, его нет, а эта родословная XVII века, которыми поминали в церквах, синодики так называемые.

А во-вторых, в родословной самого Минина нет тех его дедов-прадедов, которые есть в этой родословной, и, похоже, все-таки он – коренной нижегородец. Но это другой вопрос.

И кроме того, его избрали земским старостой, он стал главой нижегородского купечества, именно сословия купеческого, торговцев, хотя не был самым богатым человеком в Нижнем. Его состояние в целом оценивалось в 300 рублей, это вместе с домом, земельными участками и так далее. Он торговал мясом и рыбой. И судя…

БЫКОВ: Прошу прощения, а можно провести какую-то аналогию, чтобы понять, что такое 300 рублей в начале XVII века, на сегодняшний день примерить.

ЭСКИН: Ну, скажем так, на сегодняшний пример, конечно…

БЫКОВ: Я понимаю, что сложно, но…

ЭСКИН: На сегодняшний пример это, конечно, трудно. Рубль...

БЫКОВ: Ну, это миллионер, наверное, да?

ЭСКИН: Ну, примерно, так сказать, это человек… Миллионером он не был. Это на сегодняшний день человек, который… Представьте себе московского бизнесмена, у которого магазин средней величины.

БЫКОВ: Понятно.

ЭСКИН: Вот примерно так, но не миллионер. Дело строительное, средней величины, до миллиона.

БЫКОВ: Средний бизнес?

ЭСКИН: Да, средний бизнесмен. Но, видимо, он был очень уважаемый. Почему вдруг среднего бизнесмена, среднего купца, богатые, очень богатые люди избирают на такой пост, на котором он занимается распределением налогов, потому что налоги тогда накладывали как бы на целые общины, а не на каждого человека, не на бизнес каждого в отдельности. Он занимается судом, тем, что сейчас можно назвать этим самым, как он, господи…

БЫКОВ: Арбитраж.

ЭСКИН: Да, арбитражем, совершенно верно. Это означало, что его очень уважали. Значит, избирали или назначали должностных лиц на Руси с древних времен на Новый год. А Новый год тогда был 1 сентября. Поэтому, судя по всему, именно в сентябре 1611 года он и начинает свою деятельность.

И буквально одним из первых шагов по его деятельности это было то, что он собирает людей (ну, собирает, скажем так, конечно, актив, не всех подряд), и заявляет о том, что надо создавать новое ополчение и идти выручать Москву и выручать родину.

***

БЫКОВ: Но, насколько я знаю, еще роль церкви была очень серьезной, именно нижегородской церкви.

ЭСКИН: Да. Ну, роль церкви – тут сложная ситуация. Значит, в принципе, уже через несколько лет замечательному русскому книжнику, одному из руководителей Троице-Сергиева монастыря, Симону Азарьину, Минин рассказывал, что однажды, где-то в августе (была очень жаркая ночь) он спал в повалуше (значит, повалушей называли мансарду на большом городском доме, либо беседку, башенку в саду), и ему явился Сергий Радонежский, который призвал его начать это дело. И хотя Минин сказал святому, что "я не гожусь для этого", – но Сергий, значит, настоял, чтобы он это сделал. Он даже не раз ему являлся.

А надо сказать, что Минин, как о нем говорил в дальнейшем Пожарский, – человек служивый, и "эти дела ему за обычай". О чем это говорит? О том, что Минин, видимо, участвовал в боевых действиях и был не просто купцом, но и достаточно компетентным в военных делах человеком.

Один из дворян нижегородских, который… у него был дальний прицел в дальнейшем занять первое место в ополчении, некто Биркин, сказал Минину: "Да не являлся тебе никакой Сергий, ты врешь". Минин ему сказал: "Помолчи, я кое-что за тобой знаю такое, что вот если я сейчас здесь скажу, то тебе будет плохо". Биркин был нечист на руку. Биркин замолчал.

И надо сказать, что нижегородцы откликнулись очень хорошо. Там некоторую роль сыграл нижегородский протопоп Савва Ефимьев, хотя, в общем-то, говоря, меньшую, чем раньше считалось. Значит, дворянство к этому очень хорошо отнеслось. Как-то его, видимо, все очень уважали и хорошо к нему относились. И действительно… Но он, надо сказать, предложил, конечно, страшные, драконовские меры по сбору денег, потому что огромные суммы он наложил на население.

БЫКОВ: Но он же и все свое отдал.

ЭСКИН: Да. Он заявил, что у него триста рублей, и он отдает часть этих денег, но там говорили о том, что некая вдова полторы тысячи принесла, но это, конечно, не может быть. Это означает, что вдова была, по меньшей мере, из семьи Строгановых, что вряд ли. Но, неважно.

Короче говоря, большие деньги начали собирать. Потом народ закочевряжился, стал говорить, что вот… Между прочим, иногда говорят, что он начал закладывать жен и детей, но это, конечно, в общем-то, говоря, уже фигура речи, как говорится, никаких подобных вещей он не совершал, он был не враг самому себе и своему родному городу.

И тогда у него спросили через некоторое время, когда начался сбор этих средств: "А вот как ты собственно мыслишь это войско-то?" На что он сказал: "Войско это не то, что вот мы себе представляли раньше, не каждого встречного поперечного, мы будем брать людей только хороших, проверенных воинов, платить им очень хорошие деньги, других же брать не будем".

БЫКОВ: То есть, не превращать это в партизанскую войну.

ЭСКИН: Ни в коем случае.

БЫКОВ: А делать нормальную, полноценную, пусть и маленькую армию.

ЭСКИН: Нормальную полноценную регулярную армию. А ему сказали: "А какой есть человек, который может это возглавить?". Он сказал: "Есть. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский"

Дмитрий Михайлович Пожарский жил в это время в этом своем имении. И это, конечно, был уже рубеж нижегородских владений. Но, естественно, его в Нижнем знали. Почему? Он был крупный вотчинник этих мест. И я лично уверен, что Минин и Пожарский…

БЫКОВ: Были знакомы.

ЭСКИН: Были знакомы. Понимаете ли, Минин, по роду своей хозяйственной, скажем так, торговой деятельности, был торговец мясом. То есть, естественно, он же не мясо покупал, а скот.

БЫКОВ: У него же бойня была. Да?

ЭСКИН: Да, привозил его. Скот можно было покупать у крупных землевладельцев. У крестьянина была одна корова, одна лошадь…

БЫКОВ: Для себя.

ЭСКИН: …Один теленок. Естественно, товарный скот был у помещиков, у крупных землевладельцев. Одним из крупнейших землевладельцев был Дмитрий Михайлович. И, естественно, он в деловом отношении, не мог с ним не общаться.

И, кроме того, есть еще один момент, у них же был один святой. Они оба были крещены Козьмами, Москву спасли два Козьмы. Вот что интересно.

И это, я думаю, на Дмитрия Михайловича Пожарского, когда к нему явился Козьма Минич, оказало определенное психологическое влияние. У них один святой, они, в общем-то, крестовые братья в какой-то степени. И в "Новом летописце", вот в том официальном историческом труде, который под руководством Филарета Никитича после смуты был создан, написано совершенно четко: "А у них было по слову". Что означает, что вполне вероятно, что когда Минин на площади перед приказной избой выступил с этой речью, возможно, он перед этим уже договорился о чем-то с Пожарским.

А потом, судя по всему, несколько раз к нему ездил для того, чтобы выработать соглашение. А потом, когда Козьма Минин сказал, что: "Вот есть Пожарский". Пожарского, конечно, в Нижнем знали прекрасно по боям в Москве, там было немало свидетелей этого. И тогда собралась такая делегация, между прочим, без Минина, а скажем, более знатных и чиновных людей, представителей Новгородского дворянства.

БЫКОВ: VIPы.

ЭСКИН: VIP-персоны, совершенно верно. Болтин, такой знатный дворянин был и несколько других, духовные лица, они к нему приехали и спросили у него, согласен ли он, на что он сказал: "В принципе – да". Существует легенда, что он там мгновенно выздоровел и так далее, но это позднейшие легенды. Он сказал: "Да, я соглашусь, но при одном условии – я буду решать, как будет организована армия, и у меня должен быть человек, который будет собирать средства и руководить всем хозяйственным делом". "А кто это?" – спросили они. "У вас есть такой человек – Козьма Минин", – сказал Дмитрий Михайлович.

БЫКОВ: Что косвенно подтверждает вашу же теорию, что они встречались.

ЭСКИН: "А у них было по слову". Они сказали: "Хорошо, мы согласны". И после этого, в общем-то, говоря, и начался этот сбор уже не просто средств, а – армии. А тогда было много людей, которые были готовы туда пойти.

В это время, например, в окрестностях Нижегородчины, было несколько сот прекрасных воинов, смоленских, вяземских, можайских дворян, которые лишились своих владений, потому что им нужно было присягнуть Сигизмунду, а они этого не хотели. Соответственно, Сигизмунд их выгнал. Им Тушинский вор хотел дать какие-то владения в Нижегородчине, а нижегородские крестьяне сказали: "А вы вообще кто такие? Чего это вы? Какие-то ваши приехали с какими-то грамотами, бумажками"

БЫКОВ: Понаехали тут.

ЭСКИН: "Понаехали тут" – и выгнали их, тем более что они были дворцовые крестьяне, и, в общем-то, говоря, открывали, как говориться, в приказную избу "дверь ногой". Они оказались не у дел совершенно. И вот Дмитрий Михайлович едет во главе своего отряда, личного своих казаков и дворян, в Нижний. По дороге встречает этих людей, принимает их на службу. И дает им сразу, их сразу верстают окладом. В принципе, верстали на Руси людей служивых землями с каким-то количеством крестьян. Но тут, конечно, никакими землями "поверстать" было нельзя. Земли неизвестно кому принадлежат. И он им сразу, вместе с Мининым, организует такую градацию, в зависимости от качества данного воина, несколько скажем таких вот групп, степеней: по 15 рублей в год, 20 рублей в год, 25 – и так далее, и так далее. Надо сказать, что это была очень крупная сумма. Простой дворянин на Руси денежного оклада получал 3, 4, 5 рублей в год, допустим, при Борисе Годунове. Но, естественно, об этом прослышали сразу очень многие люди, которые, в общем, готовы были отдать свою саблю тому, кто, так сказать, больше платит, но тут брали далеко не всех. Потому что людей, которые слишком сильно были замазаны в перелетах туда-сюда, стремились не брать. Брали иностранных наемников.

БЫКОВ: То есть вот сугубо такой термин "наемники", наемническая армия не годится в данном случае, все-таки был какой-то идеологический отсев.

ЭСКИН: Это не наемная армия. Но, в какой-то степени они получали жалование, то есть были наемными.

БЫКОВ: Это нормально, солдат должен на что-то жить.

ЭСКИН: То есть они заключали какой-то договор, ряд они заключали, о том, что они будут служить. Но они заключали договор с обществом, а не с частным хозяином, не с, допустим, каким-то вольным командиром, ведь тогда наемники, так сказать, заключали договор с вольным командиром, командиром вольного отряда или невольного, допустим, Делагарди и так далее. Причем эти командиры делали такую вещь замечательную, вот от чего, кстати, армия Дмитрия Шуйского в значительной степени распалась? Он не выплатил им жалование перед сражением. Это типичная ситуация тогдашнего времени.

БЫКОВ: Ну да, кто-то же погибнет. Какой смысл?

ЭСКИН: Все командиры стремились к этому, конечно, и русские и иностранные, воины были этим страшно обижены, они же понимали, чего он хочет, его вообще терпеть не могли.

БЫКОВ: И чем больше потери, тем больше денег останется у военачальников.

ЭСКИН: Да. И вот начинается сбор воинов. Причем надо сказать, они набирали небольшую армию, они не стремились к большому числу. Они набрали всего несколько тысяч человек. То есть когда дошло дело до Москвы, то в Москву пришло где-то тысяч 10, не больше, может быть – 15 тысяч. Они не стремились к числу, можно было набрать хоть там 30 тысяч, им это было совершенно не нужно – им были нужны определенные люди.

БЫКОВ: Но вот он же не сразу пошел с этим отрядом, из Нижнего вышло вместе с Пожарским 4,5 тысяч сабель. Он же не на Москву сразу нацелил свой удар, он начал защищать, "зачищать", что называется, пространство вокруг Москвы с восточной части ее, понимаю.

ЭСКИН: Так. И с севера.

БЫКОВ: И с севера: Ярославль, та же самая Кострома, Владимир…

ЭСКИН: Да, да. Суздаль и так далее. Они начали постепенно очищать это пространство от тех отрядов, подчинявшихся то одним, то другим, то третьим. И менять администрацию населенных пунктов на своем пути. Часть администрации признавала их власть, часть не признавала, кто не признавал – меняли. Причем ведь были такие вещи, что, иногда там города отказывались их впустить, тогда они применяли силу. А иногда ситуация была такая, как например, что город восставал при их приближении, и воеводу буквально врывавшиеся в город войска Минина и Пожарского вынимали из петли, потому что он так уже насолил народу, что его собирались при приближении их уничтожить. Надо сказать, что, когда они прибыли в Ярославль, то они наложили довольно большую, скажем так…

БЫКОВ: Контрибуцию.

ЭСКИН: Взяли в долг. Контрибуцию наложили на купечество. Надо сказать, что им уже из разных мест России в Нижний присылали деньги, довольно много. В частности присылал и Никитников, присылали и другие купцы крупные, которые держали в своих руках, например, солеварни, рыбные промыслы, и так далее. Это были очень богатые люди, но они взяли еще, потом некоторые купцы даже еще в 20-е годы XVII века жаловались, но выхода другого не было. И вот они идут постепенно так сказать приближаются к Москве, но очень медленно, но дольше всего они сидят в Ярославле. И тогда вот келарь Авраамий Палицын Троице-Сергиева монастыря ужасно злобствует на них, пишет им разнообразные послания о том, что они якобы трапезолюбцы, что они ничего не делают и так далее. Это было, конечно, абсолютная неправда.

Авраамий Палицын был человек, скажем так, сложный и достаточно многоликий. Он поставил как бы сначала на Сигизмунда с Владиславом, потом он поставил, он был руководитель хозяйства крупного монастыря, там гигантское количество вотчины, но нужно было как-то эти владения спасать, а желательно еще и приращивать. Кроме того, он был блестящий публицист того времени и вот он поставил на Трубецкого с Заруцким, и все время считал, что это идет им некоторое вспомогательное войско так, не имеющее никакого отношения к власти. Вот какой-то там Пожарский, так сказать, еще молодой сравнительно человек. Он абсолютно не понимал, что это основная сила. Этого не понимали и в Москве, этого не понимали и в Варшаве. Нигде этого не понимали.

Семибоярщины правительство писало, ругаясь во все стороны о Трубецком и Заруцком – про это правительство оно вообще не писало. А тем временем в Ярославле организуется правильная, регулярная армия с пехотой, с конницей, с артиллерией. Туда приходят казаки, которые смотрят, как живут тут ратники Пожарского, и просятся к нему на службу. Кого-то он принимает, кого-то не принимает. Туда привозят артиллерию, пушки. Там образуются приказы, то есть министерства современного порядка.

БЫКОВ: То есть, правильнее, правительства, по сути.

ЭСКИН: Да. Поместный приказ, то есть, приказ, ведающий земельными владениями. Разрядный приказ, то есть военное министерство и Генеральный штаб. Туда приезжают дьяки, опытные администраторы, которые организуют нечто вроде посольского приказа, то есть, министерства иностранных дел. Начинаются переговоры со шведами, сидящими в Новгороде, с императором священной Римской империи, и посылаются туда грамоты, и, между прочим, очень действенные там были эти вещи. И возникает "Совет всей земли", то есть это нечто Боярской думы. Туда, скажем так, для представительства приглашаются бояре с громкими именами, князья, знатные люди, часто это очень пожилые люди, но которые в общем, представительствуют, а Пожарский и Минин на каких-то 12-13 местах сидят вот, формально. Туда приглашают епископов, чтобы был такой освященный собор, так называемый.

И это все приводит к тому, что, по сути дела, туда начинают уже писать, налоги начинают собираться и везтись в Ярославль. Земли начинают прирезаться, и урожай снимается, опять же это везется в Ярославль и так далее.

Организуется правительство, надо сказать, что это очень не нравится подмосковным казачьим таборам, очень не нравится Авраамию Палицыну, Трубецкому и Заруцкому, потому что они видят, что они как бы теряют почву под ногами. Почему? Ведь они назначали местное управление, они посылали воевод, которые сменили воевод Семибоярщины. А тут Пожарский и Минин назначают свое руководство вплоть до Архангельска и Тобольска. И те оказываются без средств, в общем-то, говоря, и связи, и денежных средств, и они, по сути дела, голодают. А они, в общем-то, на самом деле блокируют немаленький польско-литовский гарнизон, они кое-что делают, нельзя сказать, что они ничего не делают. Другое дело, что у Сигизмунда нет сейчас в этот момент больших сил, чтобы там что-то сделать.

Да и вообще в Польше большой раздрай, никто не знает, нужно ли посылать туда Владислава. Владислав еще мал. Сигизмунда тоже можно понять. Слушайте, страна, в которой одного за другим поубивали нескольких царей и наследников престола – он туда пошлет сына, там его тоже понимаете, убьют или что-нибудь сделают там. Ему тоже, в общем, это не очень интересно. И Сигизмунд, в общем-то, в некоторой растерянности, тем более что он – швед, он, в общем-то, плохо знает восточноевропейские, восточнославянские реалии. Это его, кстати говоря, всю жизнь минус был такой его, как у короля Польши.

***

БЫКОВ: Прошу прощения, вот если резюмировать эту ситуацию, то получается, что вот та вот упрощенная трактовка, к которой мы привыкли с тех же учебников школьных: Минин объявил, Пожарского пригласили, набрали служивый люд, пошли, выкинули поляков из Москвы, смута закончилась и все – отлично. Все было намного, намного сложнее.

ЭСКИН: О, конечно, как любая гражданская война.

БЫКОВ: И Дмитрий Михайлович Пожарский играл вовсе не только чисто военную роль.

ЭСКИН: Конечно.

БЫКОВ: Тут была и серьезная политическая составляющая, и административная, и экономическая. То есть, это действительно было правильное правительство, которое постепенно прибирало Русь ту, раздробленную, измученную гражданской смутой, к рукам.

ЭСКИН: Именно так. И только когда они это сделали, они двинулись к Москве. Вот то, чего не понимал абсолютно Авраамий Палицын. И то, что он тиражировал свои знаменитые книги, которые все читали в XVII, XVIII, XIX веках. Это поняли только историки XIX века.

БЫКОВ: И не исключен вариант, что, приди они к неправильной стратегии, вернее тактике, то есть, пойди они сразу на Москву, захвати они Москву, потом не факт, что это было бы последнее освобождение или захват Москвы.

ЭСКИН: Конечно.

БЫКОВ: Нашлась бы какая-то другая аналогичная силе сила. Извините за тавтологию, и это могло продолжаться бесконечно долго. Я так понимаю, да? ЭСКИН: И вот Пожарский и Минин, наконец, в 1612 году в августе-сентябре доходят до Москвы. Сюда приходит гетман Ян Кароль Ходкевич с сравнительно небольшим, но превосходным по качеству военным отрядом. Ян Кароль Ходкевич – блестящий полководец, один из лучших полководцев восточной Европы того времени, прошедший в Европе хорошую школу того времени, который под Кирхгольмом, знаменитое было сражение, разгромил одну из лучших в Европе тогдашних, шведскую армию. И надо сказать, что у него одна цель, у него огромный обоз, 400 повозок в ряд, с охраной, который надо доставить в Кремль, который блокирован – Китай-город и Кремль, который голодает, потому, что все-таки казаки Трубецкого и Заруцкого не дают ему покоя.

БЫКОВ: То есть у него даже не столько военные были цели, сколько конвойные, я так думаю.

ЭСКИН: Да, конвойные цели. И Ходкевич пытается пробиться в Кремль, но Пожарский успевает буквально на день-два раньше. И он занимает линию обороны по современному Бульварному кольцу Москвы. Ставка его в районе Чертольских ворот, то есть, нынешняя Пречистенка, Пречистенская площадь. Вот как раз там, до сих пор есть Обыденский переулок рядом, где церковь Ильи Обыденного, вот около церкви Ильи Обыденного была ставка Дмитрия Михайловича. Они занимают линию обороны, а со стороны Новодевичьего монастыря идет клин Ходкевича. И вот Ходкевич, как пишет наш летописец: "Аки лев, рыкающий скачет по полкам, направляя на бой ратников своих". И он надеется пробиться. Ходкевич хочет пробиться по нынешней Пречистенке, собственно, она тоже тогда была, с возами, ему собственно не много надо, ему надо дойти до Боровицких ворот. Но до Боровицких ворот очень мощные тогда укрепления Белого города, ныне не существующие. Чертольская башня могучая стоит, дальше – Москва-река, там уже делать нечего.

Страшное сражение, Пожарский и Ходкевич в первых рядах войска, Минин тут же. И в какой-то момент даже удается преодолеть войскам Ходкевича, потому что там прекрасные "крылатые гусары" знаменитые, которые шли мощнейшим клином, очень хорошая, так называемая "венгерская" пехота. Это не значит, что там были венгры, это пехота, которая в тех краях возникла по образцу янычар, очень хорошая.

И ратники Пожарского дрогнули. Тогда он приказал слезть с коней, они бились уже, хватаясь за руки, врукопашную, и ему удалось отстоять.

В какой-то момент Струс и Будила, полковники, сидевшие в Кремле вывели часть своих войск и попытались ударить в спину Пожарскому, но ничего хорошего из этого не получилось, их перебили засевшие на стенах русские стрельцы. Перебили офицеров, и они ушли обратно. Они буквально шатались от голода, как пишет современник, толку от них никакого не было. И Ходкевич очень был поражен, надо сказать, вот такой вот страшной силой, о которой он совершенно не представлял, что такие тут еще есть, остались. Он думал, что таких воинов на Руси уже нет. И он отступает. И целый следующий день все зализывают раны. Пожарский пулей был ранен в руку, и вот он сидит в своей палатке, и на следующий день идет передислокация. Ходкевич перебросил свои войска на другой берег Москвы-реки.

БЫКОВ: В Замоскворечье.

ЭСКИН: Да, перебросил в Замоскворечье, ставкой сделал церковь святой Екатерины. Она и до сих пор существует, но она XVIII века. Другой ставкой его был острог – Климентовский острожек, это церковь Климента, это около Третьяковской галереи, большая такая красная церковь, и перебрасывает все возы. Эти возы уже по Ордынке идут по направлению к Москве-реке, а там наплавной мост был такой, чтобы переброситься через Москву-реку в той стороне. Там было очень тяжело, потому что улица была страшно перекопана, пожар же был страшный в марте, и там, в сущности развалины, полуобгорелые дома стоят, и они вынуждены были закапывать ямы, и далее двигаться. Тоже ничего у них не получилось.

БЫКОВ: Потеряли темп.

ЭСКИН: Да, потеряли темп. Был страшный бой, несколько раз переходил из рук в руки Климентовский острожек, казаки, потом Пожарский, потом "венгерская" пехота. Потом "венгерская" пехота вырезала сидевших там казаков, потом казаки отступили, к ним в лагерь приезжал Авраамий Палицын, просил их помочь, но по более, надо сказать, достоверным сведениям, воспоминаниям одного смоленского дворянина, "Повесть о победах Московского государства", есть такая повесть, приезжал туда Минин. И он сыграл главную роль, казаков уговорили, и они выбили из острожка, и одних венгров вырезали 300 человек, как написано современниками. И в конечном итоге Ходкевичу пришлось отступить, он несколько дней просидел в районе Донского монастыря, он отступил к Донскому монастырю, видимо был психологический кризис у него, потому что это был непобедимый гетман, вообще-то говоря, раньше. И он, в конце концов…

БЫКОВ: Сломался, как сказали бы сейчас.

ЭСКИН: …Сломался, там еще был у него Наливайко, запорожский атаман, только не из Северин-Наливайко, который был до того, а другой Наливайко. Он просто убежал и, в общем-то, Ходкевич, так сказать, был в страшной депрессии, он уехал.

БЫКОВ: Прошу прощения, у нас такая ситуация, третью программу мы Пожарскому посвятить не сможем

ЭСКИН: А времени – мало.

БЫКОВ: А времени у нас осталось минут шесть, и очень бы хотелось поговорить о том, что было с Дмитрием Пожарским после того, как он стал героем, победителем поляков. Но прежде, в телеграфном таком стиле, все-таки вот освобождение Москвы, вот эти вот дни с 1 по 7 ноября. Вот что было 1-го, что было 7-го?

ЭСКИН: Там, конечно, сейчас надо, трудно, я сейчас вам, так сказать, точно не расчислю по часам и дням, что было в тот или другой день, но началось все так. Сначала начались переговоры с комендантами со Струсом и Будилой. Пока эти переговоры проходили, казаки Трубецкого, Заруцкого уже не было, он бежал, захватили полностью Китай-город. Пожарский и Трубецкой объединили свои войска, создали единый штаб, единый разряд как тогда называлось, и в скором времени, по новому стилю – 4 ноября, вошли в Кремль. До этого за несколько дней были выпущены боярские семьи, в том числе Михаил Романов с матерью, который там сидел, епископ Арсений Эласонский и другие знаменитые люди, эти бояре, они все уехали, казаки пытались их вырезать, но Пожарский это не дал – бояр, не бояр. И они уехали на богомолье, они понимали, что здесь светиться нечего. Проходит еще пару месяцев, и начинается "Совет всей земли", бояре и воеводы, они рассылают все распоряжения, они во главе государства. Проходит пару месяцев – начинает собираться Земский собор, то, к чему они стремились. Земский собор избирает Михаила Федоровича Романова.

БЫКОВ: Тут вопрос, который обязательно должен возникнуть, и на него коротко необходимо ответить: "Почему не Пожарского?"

ЭСКИН: А очень просто.

Понимаете, есть такие люди, которые совершают нечто, а потом отходят в сторону. И уходят можно даже сказать в какой-то степени в частную жизнь.

В истории было немало таких людей. Например, Гарибальди или Боливар в какой-то степени и так далее. Великий национальный герой, как говорил Герцен: "Как извозчик довезет до места и уходит на свою прежнюю работу". И Дмитрий Михайлович в дальнейшем осуществлял очень большую работу.

БЫКОВ: Он же был главой приказов. То есть министром.

ЭСКИН: Он сделал очень много. Примерно с 1613-го по 1615 год он исчезает из всех источников. Похоже, он был не очень доволен избранием Михаила Романова, судя по всему, у него был другой план. Он понимал, что нужен государский сын, и предпочитал крещенного в православие иностранного царевича, например, шведского. Есть переписка его с Делагарди, когда он говорит, что если Карл Филипп приедет и крестится, то все будет нормально. А так, значит… Но там тоже была страшная вражда между двумя братьями, Густавом Адольфом и Карлом Филиппом и так далее.

И вот 1617 год, так называемый "Королевичей приход". Владислав вырос, и хочет отвоевать свою корону, там Пожарский играет очень большую роль, он воюет с Лисовским, со знаменитым полководцем.

БЫКОВ: Это ведь, по сути, был…

ЭСКИН: Знаменитая битва под Орлом была, когда Лисовский был отогнан, и надо сказать, есть описание самим Лисовским этой битвы, оно очень интересное, сейчас не буду о нем рассказывать. Когда и Пожарский, и Лисовский не знали, что у них происходит, и один думал, что один разбит, другой думал, что другой разбит. И они оба стали на одном месте, и, в конце концов, Лисовский сел на коня и убежал в другое место.

1618 год. Это продолжение, когда он выводит свою армию к Серпухову, от Боровска, он спасает армию Бориса Лыкова и Черкасского, который сидит в Можайске благодаря тому, что темная ночь, град, никто не слышит, поляки не видят ничего. И он выводит эту армию, идет к Москве, тут правда он заболевает, и дальше во время осады Владислава в Москве он был болен, у него была "черная немочь".

У него бывали такие приступы, то ли сердечные, то ли эпилептические, мы точно не знаем – это называлось "черная немочь".

Время от времени его даже с фронта вывозили в Москву, было несколько случаев таких.

БЫКОВ: Но вот 1618 год – это последняя военная кампания Пожарского, да?

ЭСКИН: Это не последняя, он еще участвовал в Смоленской войне в 1633-1634 годах, командовал резервной армией. Он понимал, что Шеин, в общем-то, говоря, не тянет на роль главнокомандующего армией, но сам понимал, что армия недостаточно готова для того, чтобы взять Смоленск. Он командовал в Можайске резервной армией, вместе с Дмитрием Мамстрюковичем Черкасским. Не допустил проникновения польско-литовских войск на эту территорию. Но у него было очень мало войск, потом там произошел, но это другая история, страшный пожар, склады у них сгорели, возможно, была диверсия. Как он пишет, черенки лопат даже сгорели, шанцевого инструмента. И так далее. Но он остается там.

А в это же время он руководит целым рядом приказов. Во-первых, с 1616 года сбор "пятой деньги": на военные нужды, он руководит сбором пятой части доходов населения. Все, да?

БЫКОВ: Одна минута у нас осталась.

ЭСКИН: Ну, и кончается его деятельность в 1634-40 году, когда он возглавляет Московский судный приказ – один из верховных судов России.

БЫКОВ: Последний вопрос, который хотелось бы осветить, это когда умирал князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Опять-таки, я не знаю, правда, нет, или легенда, к нему прощаться приходил царь – Михаил Федорович.

ЭСКИН: Мы не знаем точно, в принципе, есть такая версия, но это XIX век, что Михаил Федорович присутствовал на похоронах. Мы этого не знаем, мы знаем только его духовную. У него духовная очень интересная, очень подробно все описывает духовная грамота, я ее в свое время публиковал.

БЫКОВ: Завещание?

ЭСКИН: И он, что интересно… Ну, в то время как, многим церквям, монастырям и так далее, значит, напоминание души, разные вещи. И что интересно, он в этой духовной вспоминает три своих первых битвы: Зарайск, Коломна и Москва. Это очень интересно. И вот он им тоже завещает определенные… Причем это отдельно пишется от всех остальных его пожеланий духовной. Там много интересного.

Очень интересно, как он возглавлял, например, Ямской приказ, он разработал целые уложения…

БЫКОВ: Ну то, что Дмитрий Михайлович Пожарский был не только военачальник, а еще и крупный государственный деятель своего времени, я надеюсь, мы за два часа сумели доказать вам, дорогие друзья. Последнее, совсем последнее, что хотелось бы спросить: он был красивый человек?

ЭСКИН: Мы не знаем, к сожалению, как выглядел Дмитрий Михайлович. Сохранились только две его сабли, сохранились некоторые иконы, ему принадлежавшие. Довольно много книг – у него была, видимо, большая библиотека. Как вы понимаете, портретное искусство на Руси тогда делало только первые шаги, и мы не знаем, как он выглядел. Единственное изображение – 1672 год, уже через 30 лет с лишним после его смерти. И оно, в общем-то, скорее всего, ну, скажем так…

БЫКОВ: Скорее догадка?

ЭСКИН: Да-да.

БЫКОВ: Собирательный образ?

ЭСКИН: Так что мы не знаем. Вроде бы хромал немножко.

БЫКОВ: А мне вот думается, что он был очень красивый человек. Еще что хотелось бы сказать напоследок: род князей Пожарских княжеский титул потерял со временем.

ЭСКИН: Пресекся род.

БЫКОВ: Ну вот, существуют ли сейчас на Земле просто Пожарские?

ЭСКИН: Людей по фамилии Пожарские довольно много. Но они не имеют отношения к Дмитрию Михайловичу.

БЫКОВ: В том числе и в Нижнем Новгороде.

ЭСКИН: Но существуют прямые потомки его. Это представители таких семей, как, например… Существуют князья Хованские, например, в эмиграции, Долгоруковы. Они – потомки Дмитрия Михайловича дочерей, потомки дочерей.

БЫКОВ: След, что называется, остался. Во всех смыслах слова.

ЭСКИН: Да, конечно.

БЫКОВ: Большое спасибо, Юрий Моисеевич, что были с нами в эти два вечера. Это была программа "Вот такая история". С нами был Юрий Моисеевич Эскин, заместитель директора Российского государственного архива древних актов, историк, архивист. А вел программу автор и ведущий Михаил Быков. Вот такая история, но это еще не все.

© Finam.fm